Главная » Статьи » Отдельные проекты » Тексты

ЗАКАЗАННЫЙ ПУШКИН
«В основе мифа лежит самая что ни на есть напряженная реальность». Так говорил в свое время замечательный русский философ А.Ф. Лосев. Крестьянская война под предводительством Пугачева – это колоссальное событие как для Южного Урала, так и для России в целом. И как любое великое событие, эта война породила немалый спектр мифологических обобщений и загадок.
 
Пушкинское прочтение пугачевского восстания, конечно, ставит во главу угла фактографию. Тем не менее, еще ни один поэт не избежал трепетного отношения к мифологическим ракурсам, выстроенным на слухах или догадках по старой мифотворческой формуле – дыма без огня не бывает. В пушкинской работе мифологических «глухих намеков» окажется немало. Оговоримся сразу, вслед за Короленко, - Пушкин ехал в Оренбургские края не столько за пугачевским бунтом, сколько за самим Пугачевым. Посылая свою книгу Денису Давыдову, Пушкин писал:
 
Вот мой Пугач. При первом взгляде
Он виден: плут, казак прямой.
В передовом твоем отряде
Урядник был бы он лихой…
 
Эта личностная история, характер, индивидуальный колорит и стали для Пушкина главной ценностью: он задумывал именно «Историю Пугачева».
 
Е.И. Пугачев
 
Но книга, после корректив Николая I, вышла под другим названием – «История пугачевского бунта», что, согласитесь, не одно и то же. Этим, к примеру, объясняется то, что южноуральцы «вправе обидеться» на Пушкина – нашему краю посвящена всего лишь одна стремительная глава, где поэт промчался по южноуральским горным завода и Исетской провинции без остановок и рассуждений, подобно самому Пугачеву, которого преследовал Михельсон. Этим объясняется и то, что в свом путешествии Пушкин ограничился Оренбургом (хотя, возможно, на поездку по горнозаводской линии у него не было разрешения), оставив за кадром пугачевских сподвижников на Южном Урале и все то, что не относилось непосредственно к предмету его исследования.
 
И все же суть и соль Южного Урала в пугачевском бунте он себе представлял достаточно ясно. Хотя саму поездку 1833 года в Оренбург можно назвать не слишком удачной. На все вопросы о пугачевщине едва уцелевшие свидетели восстания (которым на 1773 год было не больше двадцати лет от роду) говорили неохотно, большей частью ограничиваясь красочными, но малозначимыми преданиями или пели песни о казацкой вольнице. Этого было явно недостаточно для подтверждения каких-либо гипотез.
 
В целом, с Пушкиным вообще следует быть очень осторожным – известно, что его «История пугачевского бунта» являлась работой заказной, причем, она была санкционирована Николаем 1 как раз накануне крупного следственного дела по мятежу на уральских заводах и участию в нем старообрядцев (следственное дело 1836-1841 годов). Курировал издание «Истории» бывший лицейский товарищ Пушкина директор типографии Канцелярии II Отделения М. Яковлев, через которого шли все «высочайшие распоряжения» по концепции работы и через которого Пушкину все же удалось «провести» некоторые намеки на реальное положение дел.
 
В одном из вариантов предисловия к изданию Пушкин напишет: «Прискорбная судьба следовала по сему /пугачевскому/ делу. Во время самого бунта запрещено было черному народу говорить о Пугачеве; по усмирении бунта и казни главных преступников императрица, прекратив судебное следствие по сему делу, повелела предать оное забвению. Сего последнего выражения не поняли, а подумали, что о Пугачеве запрещено было вспоминать. Таким образом временная полицейская мера и худо понятое выражение возымели силу закона…»
 
В Яицком городке. Рисунок XVIII в.
 
«Полицейская мера» действительно была, только к «воспоминаниям» она имела косвенное отношение. Пушкину, как одному из первых «уральских краеведов», пришлось столкнуться, к примеру, с тотальной чисткой архивов. Здесь весьма примечательная одна история. Как-то в петербургском книжном магазине, уже после выхода «Истории», Пушкин случайно услышал реплику о своей книге: «Разве можно признать эту историю серьезным исследованием, когда Пушкин, бывший в Оренбурге, даже не дал себе труда просмотреть местные архивные дела!..» Курьез ситуации в том, что Пушкин, кстати, заходивший в Оренбургский архив и даже листавший ряд фолиантов, изъеденных мышами, в этом архиве ничего особенного не нашел.
 
И не мог найти – как только восстание было подавлено, силами Тайной канцелярии из местных архивов были извлечены все ценные документы, рапорта, донесения, письма, касавшиеся пугачевского бунта и тем более проходившие по линии Коллегии иностранных дел или хотя бы краешком затрагивавшие ее деятельность, и перевезены в Петербург, где впоследствии и затерялись…
 
*   *   *
Пушкина, поступившего в Коллегию иностранных дел и получившего доступ к архивам, интересовал вполне современный вопрос – кто стоял за означенными событиями? «Пугачев не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями прошлеца… Он ничего не предпринимал без их согласия; они же часто действовали без его ведома, а иногда и вопреки его воле. Они оказывали ему наружное почтение, при народе ходили при нем без шапок и били ему челом; но наедине обходились с ним как с товарищем… Пугачев скучал их опекою. «Улица моя тесна», - говорил он Денису Пьянову, пируя на свадьбе младшего его сына…»
 
Пушкину, по сути, ничего больше и не нужно было писать на эту тему; впрочем, он и называл все свои пугачевские главы «трудом несовершенным и оставленным». Оставленным по той причине, что ответить на ключевой и весьма волнующий поэта вопрос – кто стоял за «набеглым царем» - не представлялось (да и сейчас не представляется) возможным.
 
Но свои «внешне- и внутриполитические версии» Пушкин все-таки оставил – где намеками, где в письмах по поводу работы над книгой.
 
Накануне пугачевского восстания, по меньшей мере, три проблемы волновали Екатерину больше всего. Первая была связана с разделом Польши в 1772 году, когда к России отошла часть территорий Речи Посполитой по зыбким соглашениям с Австрией и Пруссией. Вторая проблема касалась турецкого вопроса – в 1771 году был завоеван Крым, и Россия таким образом смогла диктовать «свою волю» Оттоманской империи, чем очень раздражала Англию и Францию.
 
А о третьей проблеме написал в одном из писем секретарь полновластного управителя Иностранной коллегией Никиты Панина Д.И. Фонвизин: «Ужасное состояние. Я ничего у бога не прошу, как чтоб вынес меня с честию из этого ада». Ад этот связан с затеянной Паниным оппозиционной интригой вокруг престола и в полной мере развернувшейся в 1772 году, когда наследнику Павлу исполнилось 18 лет. Именно поэтому, по признанию самой Екатерины, против Пугачева была «наряжена такая армия, что едва ли не страшна соседям была…»
 
Одной из «столичных» версий, которая в пушкинские времена бытовала полноправно, можно назвать связь Пугачева с масонами, уже имевших в то время значительное влияние (в масонах, к примеру, состояли братья Панины и будущий император Павел 1). Как только появились первые известия о бунте, по Петербургу поползли устойчивые слухи о том, что весь мятеж произрос и петербургских масонских лож – благо, влиятельным вельможам устроить подобный «эксцесс» не составило бы особого труда. Сразу же для примера припомнили и давно почивших стрельцов, чьими силами оппозиция Романовых пыталась совершить переворот.
 
«Дерзкого» Пугачева, конечно, в «вольные каменщики» принимать не стали, но идея оживить Петра III и посредством бунта изменить политическое положение в стране вполне могла вызреть в этих недрах. Одним из аргументов этой версии современные исследователи выдвигают «относительно высокий уровень организации восстания, который не могли бы обеспечить ни сам Пугачев, ни его ближайшие помощники».
 
*   *   *
К слову, о помощниках. Пушкин по-своему избирателен – тех, кто не укладывался в концепцию «серых кардиналов» за Пугачевым, а больше олицетворял именно «пугачевскую сволочь», Пушкин рисует крупными штрихами, подробно, ярко, даже нарочито ярко – того же самого Хлопушу или Зарубина-Чику. И совершенно обходит стороной тех, кто мог бы пролить свет на эту «контрразведывательную тайну».
 
Так, Пушкин совершенно обходит стороной Ивана Белобородова, совершившего боевой рейд по южноуральским горным заводам, хотя и безошибочно называет Саткинский завод «центром пугачевщины» на горнозаводском Урале, своего рода военной ставкой, в которой профессионально были учтены все мелочи. Именно Белобородову, выходцу из Кунгурского уезда, не то из казаков, не то из старообрядцев, невесть как попавшему в свое время в Петербург на пороховую фабрику и изучившему взрывное производство, знавшему фортификацию и тактику разведки, должна по праву принадлежать история пугачевского бунта. Именно Белобородов, водивший за собой и совершенно измотавший отряд храброго Михельсона, повергавший в страх одним своим именем нерешительного Деколонга, заставивший встать под ружье весь Екатеринбург во главе с секунд-майором Гагриным, являлся наиболее опасным пугачевским атаманом.
 
Кто «натаскивал» Белобородова в воинской науке – неизвестно. Пушкин ограничивается лишь словами, что пугачевский полковник «пойман был в окрестностях Казани, высечен кнутом, потом отвезен в Москву и казнен смертию». Казнен весьма скоро - не дождавшись следствия...
 
Еще об одном человеке поэт предпочел не распространяться – о писаре Пугачева Иване Трофимове-Дубровском, подписывавшем «царские указы». Вот только одними воззваниями его деятельность не ограничивалась. Скромная запись в следственном деле, что Дубровский вел «всякое производство письменных дел», на самом деле значит очень многое. По меньшей мере, наш герой вел всю переписку Пугачева.
 
Адресаты могли быть самыми разнообразными. Существует весьма смелая версия о том, что Дубровский мог переписываться с теми же братьями Паниными, которым крестьянская война была «на руку». Известно, что некогда хорунжий Петр Панин, когда разгром восстания уже казался неизбежным, буквально упросил Екатерину издать указ, по которому он назначался главнокомандующим войск, сражавшихся против Пугачева. Именно Панин пресечет жизненный путь Дубровского - писаря поймали под Царицином, перевезли в Саратов, допросили под пыткой и очень быстро казнили. Вообще, сама скорость показательна. Панин не стал дожидаться никаких «следственных мероприятий» и ликвидировал свидетеля – казнили и забыли…
 
В отношении Дубровского князь Потемкин позднее напишет Екатерине: «А допрос Дубровского, написанный его собственной рукой, и точно тою, какой были писаны все манифесты, доказывает ясно, что он был всех умнее». И добавлял уже с нескрываемой горечью и раздражением: «Извольте всемилостивейшая государыня усмотреть, сколько можно было из него изведать. Но, к сожалению, он умер в Саратове, и тайны нужные вместе с ним погребены…»
 
Стоит думать, что под этими словами мог бы подписаться и Пушкин, выстраивавший в голове несколько версий «волшебного превращения» неграмотного и дикого Пугачева в Петра Ш, продумавшего систему управления широкими массами, полномасштабную «идеологическую» обработку населения и вполне слаженную систему «государственных институтов», пусть и в пределах своей Пугачевии.
 
*   *   *
Безусловно, не обошел Пушкин стороной и раскол (сегодня бытует версия, что масоны пошли на сближение с раскольниками; эту версию никто не доказал, хотя, разумеется, и не опроверг). Старообрядчество к тому времени уже имело мощную сеть общин, причем, наиболее богатые и финансово устойчивые из них находились за границей – прежде всего, в Литве, в Австрии и Польше. Наибольшее влияние имела старообрядческие общины на Ветке, приграничной с Литвой, и в Стародубье, приграничным с Украиной. И Ветка, и Стародубье были тесно связаны со старообрядческими центрами на Каслинском Урале и в Невьянске и осуществляли незаконный экспорт демидовского железа в Европу.
 
Именно здесь, в Стародубье, старообрядческим иноком Василием и был перекрещен Пугачев, после чего, снабженный на Добрянском форпосту новым паспортом и неплохими деньгами, он добрался через всю страну в Иргизские скиты, где, согласно протоколам первого допроса, и назвался чудесно спасшимся Петром III.
 
Был и «внешне политический польский след». О пребывании Пугачева в Польше почти ничего не известно, кроме того, что он действительно там был. Кстати, не в самый лучший для Польши момент – там бушевали страсти на религиозно-политической почве. В.О. Ключевский пишет: «Все бездомное и праздношатающееся из замотавшейся шляхты, из панской дворни, из городов и сел собиралось под знамена конфедераций и, рассыпаясь по стране мелкими шайками, грабило во имя веры и отечества кого ни попадя… Это была своего рода польско-шляхетская пугачевщина, нравами и приемами ничуть не лучше русской мужицкой…»
 
В том, что «конфедерацкая шляхта», хотя и противостоявшая православным староверам, но «по деньгам» всегда с ними мирившаяся, была представлена и на Южном Урале, сомнений нет. По меньшей мере, как только в Оренбург пришло донесение о взятии Пугачевым Илецкого городка, губернатор Рейнсдорп (весьма «провинившийся» во время бунта именно своей нерешительностью и бездействием) на совете из главных оренбургских чиновников одной из первоочередных мер безопасности утвердил: «У польских конфедератов, содержащихся в Оренбурге, отобрать оружие и отправить их в Троицкую крепость под строжайшим присмотром».
 
Польское происхождение могла иметь и сама идея воскрешения Петра III (кстати, Пугачев на одном из допросов признался, что оклеветал иргизских старцев). Об этом свидетельствует запомнившееся почти всем современникам негодование Екатерины, когда среди различных пугачевских воинских знаков и знамен было найдено и «голштинское» знамя наследника Павла 1, жившего тогда в Гатчине и благоговевшего перед прусскими порядками. Кстати, Екатерина, должно быть, почувствовала и то, что ее «немецкий генералитет» оказался причастен к заговору под маской Пугачева.
 
Голштинский воинский знак
 
Этот намек мы встречаем у Пушкина, причем, не в основном тексте «Истории», а в приложении, где он, оценивая действия немцев на Урале, писал: «Все немцы, находившиеся в средних чинах, сделали честно свое дело: Михельсон, Муфель, Меллин, Диц, Деморин… Но все те, которые были в бригадирских и генеральских, действовали слабо, робко, без усердия: Рейнсдорп (оренбургский губернатор, так и не вышедший дальше крепости), Брант, Кар (был один из первых, кого императрица назначила Указом на подавление бунта), Фрейман, Корф, Валленштерн, Декалонг (так и не спасший Челябинскую крепость), Билов etc. etc…»
 
*   *   *
Во время работы над «Историей» Пушкину удалось отстоять фрагмент одного из писем Вольтера Екатерине по поводу Пугачева, в котором французский просветитель связывал новый «русский бунтовской фарс» с деятельностью шевалье де Тотта, курировавшего участие Франции в «турецком вопросе», а самого Пугачева называл турецким шпионом. Естественно, никакой грамоты, жалованной бы турецким султаном Пугачеву, не было. Но сам турецкий след был, и весьма основательный.
 
Он связан как со старообрядчеством, так и с казачеством. Волна массовой эмиграции раскольников захлестнула не только Европу, но и южные земли. По меньшей мере, только в Турции, как в европейской, так и в азиатской ее части, возникло более десятка старообрядческих общин. Существовали они также в Валахии и Молдавии, из-за территорий которых отчасти и велось военное противостояние. Наряду со старообрядцами, уходили на юга и недовольные властью казаки, многие из которых и сами состояли в расколе. Уходили даже в «Китайскую Монголию» и киргизские степи.
 
Об этом «южном движении» доносили и накануне восстания, да и сам Пугачев эту идею не оставлял. Так, сохранилось свидетельство сотника Мечетной слободы Протопопова: «Мечетной слободы крестьянин Семен Филиппов был в Яицке за покупкою хлеба, а ехал оттуда с раскольником Емельяном Ивановым. Сей в городе Яицке подговаривал казаков бежать на реку Лобу, к турецкому султану, обещая по 12 рублей жалованья на человека, объявляя, что у него на границе оставлено до 200 тысяч рублей да товару на 70 тыс., а по приходе их паша-де даст им до 5 миллионов». Цены, разумеется, «аховые» и призрачные, чтобы быть принятыми казаками на веру, но для нас важнее сама связь с русскими общинами в султанской Порте, и стоит думать, что «канал», объявленный в Яицкой комендантской канцелярии, был далеко не единственным.
 
Наконец, был и своеобразный «французский пасьянс». Он раскладывался на слухах, что в войске Пугачева были французские офицеры, хорошо обученные и во многом поставившие «военное дело» в бандитских шайках. Допускала ли их наличие Екатерина? – скорее всего, да. К тому же на ее памяти – в самый первый год ее царствования – осталось дело французских «диверсантов», пытавшихся поджечь судостроительную верфь в Петербурге…
 
Впрочем, повторимся еще раз – документов по линии Коллегии иностранных дел, связанных с пугачевским бунтом, нет (должно быть, благодаря внимательности Н.И. Панина), и Пушкину, вернее всего, не требовались доказательства о произведенной «выемке». Позднее, во времена Николая I и III Отделения канцелярии Его Величества, когда проводилась вторая чистка архивов, документы также не найдутся. Останутся лишь бумаги «бунтарского» характера и донесения о продвижении пугачевского войска.
 
Но и они позволили поэту не просто открыть шлюзы к изучению пугачевского бунта, а создать яркое и масштабное полотно, заронить в русские души свою классическую формулу, знакомую каждому из нас с детства: «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный». Вот что требует от каждой новой эпохи и нового поколения своего прочтения, осмысления, проекции.
 
А кто стоял за Пугачевым – бог знает. Да и в суть «николаевского заказа» на книгу пушкинские версии явно не входили…
 
Первое издание «Истории пугачевского бунта»
 
Вячеслав ЛЮТОВ
Категория: Тексты | Добавил: кузнец (15.01.2010)
Просмотров: 759 | Рейтинг: 4.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: