Главная » Статьи » Отдельные проекты » Тексты

ПУТЕМ ГИБЕЛИ
…моей судьбой,
Сказать по правде, очень
Никто не озабочен.
«Завещание»
 
СУДЬБА DE JURE
 
Участь биографа – видеть в судьбе поэта именно Поэта.
 
Это слишком старое разделение человечества – на людей творческих и обыкновенных – слежалось так, что нет почти никакой возможности добраться до погребенной под ним правды, «озаботиться судьбой» и попытаться увидеть человека.
 
Не всегда это выходит «красиво» (точнее – никогда). Не секрет, что большинство мемуаристов и исследователей пишут свои работы по принципу домино – подбирают подходящий материал из тех костяшек, которые выпали им на руки. Об этом совершенно справедливо выговаривал Дм. Мережковскому Ю. Айхенвальд. Вот и получается: сколько игроков, столько и партий. Не скрою, что к такому ряду работ следует отнести и эти заметки о смерти Лермонтова.
 
Сказать правды ради, они родом с обычного школьного урока. После биографии Пушкина и его гибели мне, тогда учителю средней школы, просто не хватило «достаточного пафоса» рассказать так же о Лермонтове, а ученикам, соответственно, не хватило воображения для трагического переживания событий у подошвы Машука, для гневного презрения к убийце поэта Мартынову. Мы вместе словно почувствовали «скрытый подвох» лермонтовской дуэли и «неприятный осадок».
 
Урок тогда пришлось провести заново – по-новому, «по вновь открывшимся обстоятельствам». Добавлю сразу: «тайны смерти» Лермонтова как таковой не было – была «нестыковка» в ее восприятии.
 
Биографическая палитра судьбы Лермонтова в филологической науке очень широка, и этого следовало ожидать. Само собой, добрая часть мемуаристов занята тем, что выясняет свое место на общей фотографии окружавших поэта лиц, исполнена благоговения и Поэту прощает все, что не простилось бы обычному человеку. Есть и «ненавистники» или «обиженные поэтом» – но тоже односторонни – обида дороже того, кто ее нанес. Не избежали «одностороннего движения» и биографы Лермонтова – в частности, первый биограф П.А. Висковатов, вся книга которого, при всей ценности фактического материала, есть попытка обелить жизнь Лермонтова, сделать образ человека таким же высоким, как и образ поэта. На это, кстати, указывал еще Владимир Соловьев в своей тенденциозной статье о Лермонтове.
 
Полярной по знаку работе Висковатова стала знаменитая статья Дм. Мережковского «Поэт сверхчеловечества», где одиозное понятие не менее одиозно иллюстрируется человеконенавистничеством Лермонтова. Статья вышла шумной и даже сконструировала некий миф о Лермонтове, с которым пришлось считаться уже советскому литературоведению: стараниями И. Андронникова и Б. Эйхенбаума это негативное прочтение судьбы Лермонтова было отчасти снято.
 
Тем не менее, «взрывоопасность» биографии Лермонтова чувствовали все, отдавая предпочтение анализу текстов. И правильно: та же смерть Лермонтова, обыкновенная, прозаическая, слишком человеческая, просто «мешалась под ногами».
 
Хотя, казалось, мешаться-то нечему: Мартынов застрелил на дуэли Лермонтова. С кем не бывает – мало ли офицеры разбирались между собой! Но де-юре, со страниц исследований мы будем каждый раз читать: неудачник Мартынов застрелил на дуэли замечательного русского поэта Лермонтова. Как говорится, почувствуйте разницу; почувствуйте, как из сухого факта рождается миф, узаконенный полутора вековым прочтением.
 
Почувствуйте, к слову, и состояние православного батюшки, который Лермонтова хоронил. Его насилу уговорили, да и заплатили ему 200 рублей, вместо 50-ти. При выносе же тела, когда увидел батюшка музыку и солдат, он опять испугался:
 
- Уберите трубачей, - говорит, - нельзя, чтобы убийцу (а ведь Лермонтов Мартынова не убивал) так хоронили…
 
Может быть, батюшка в своем уразумении все же был близок к истине?..
 
«Богу ничего не нужно, а люди должны быть благодарны и за те искры, которые летят с костра, на котором сжигает себя гениальный человек. Пусть Бог на небе и люди на земле отпустят ему его медленное самоубийство…Кто не может подняться и не хочет смириться – тот сам обрекает себя на неизбежную гибель».
 
Так писал о Лермонтове Вл. Соловьев, допуская и особую жажду гибели - судьба ведь слишком медлительна, слишком нерасторопна, а потому каждый второй человек пытается ее не просто предугадать, сколько ускорить, подтолкнуть, испытать.
 
В отношении смерти Лермонтова Соловьев скажет: «Все подробности его поведения, приведшего к последней дуэли, и во время самой этой дуэли носят черты фаталистического эксперимента». Искушал ли Лермонтов судьбу? – да, и неоднократно; известные нам дуэли – лишь звенья в этой цепочке.
 
Все живое венчается смертью; ревностная любовь к судьбе – самоубийственное amor fati – ведет к гибели. Вл. Соловьев смешивать эти два понятия не стал…
 
В ПОИСКЕ МОТИВА
 
Лермонтовская легенда самоубийства воспринимается именно легендой потому, что мы не видим ярких мотивов его совершения – зачем Лермонтову было желать смерти? Одним причинам мы не доверяемся, считая их незначительными, другие считаем натянутыми и выдаем за домыслы. Что ж, ничего необычного в этом биографическом процессе нет.
 
Чаще всего, одной из возможных причин нежелания жить называют комплекс неполноценности – Лермонтов был не красив. Вот классическое описание Лермонтова, сделанное И.С. Тургеневым: «В наружности Лермонтова было что-то зловещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй силой, задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица, от его больших и неподвижно-черных глаз. Вся его фигура, приземистая, кривоногая, с большой головой на сутулых плечах, возбуждало ощущение неприятное; но присутствующую мощь тотчас сознавал всякий».
 
А. Шан-Гирей в какой-то мере попытался снять неприятие лермонтовской внешности: «Он был нехорош собой, но у него был умный взгляд, хорошо очерченные губы, черные и мягкие волосы, очень красивые и нежные руки» (о руках – полная правда: Лермонтов зачастую выставлял их как бы напоказ). Ущербность во внешности Лермонтову приходилось ощущать всегда.
 
В Пятигорске в 1841 году, накануне дуэли, собрался интересный треугольник – неспортивный, но блестящий красавец Мартынов, романтически ослепительный Столыпин (Монго) и «пришибленный» Лермонтов, единственным достоинством которого явилась пришедшая к нему поэтическая слава, слабо тешившая его тщеславие.
 
Другой, часто упоминающийся мотив, который мог бы иметь последствия, - романтическое мировосприятие и жизнетворчество. Одежда Байрона, в которую рядился наш поэт, делала его похожим на Манфреда, желающего «разговаривать с богами на ты», презревшего свет и заточившегося себя в башне. Почему бы не предположить, что Лермонтов кончит так же, как и Манфред – пусть сойдет с ума; и тогда самоубийство было бы достаточно закономерным итогом. Кстати, многие герои Лермонтова, как, примеру, «странный человек Арбенин», сходят с ума – «положительное самоубийство».
 
Впрочем, Лермонтов и романтизмом и байронизмом переболел. К 1841 году в нем не было ничего романтического: «Я давно уж живу не сердцем, а головою» (Печорин). Хотя рубец на душе, бесспорно, остался. Т
 
радиционным мотивом является и лермонтовское одиночество. Не просто одиночество – культ одинокого человека: «никто словам моим не внемлет… я один»; «я – или – бог – или никто!»; «и скучно, и грустно и некому руку подать…» Как часто Лермонтова сравнивают с Ницше – они представили миру сагу об одиночестве.
 
Мы говорим не о юношеской утрате – «меня никто не любит», «все меня бросили», - речь идет не о страдательном залоге, а о действительном: «Я никого не люблю», «Я всех бросил». Если Лермонтов не находил «души родной», то это еще не значит, что он ее действительно искал.
 
Владимир Соловьев также поднимал проблему одинокой любви Лермонтова: «Любовь уже потому не могла быть для Лермонтова началом жизненного наполнения, что он любил главным образом лишь собственное любовное состояние»; человек оказывался лишь формальным поводом для такого состояния; «душа ждала… кого-нибудь…»
 
Любимый образ жил в нем, а не рядом, страсти кипели не снаружи и потому никого не обжигали – в этом причина знаменитой холодности Лермонтова и его равнодушия. А. Шан-Гирей, к примеру, вспоминал: «Я привез ему поклон от Вареньки Лопухиной. Он выслушал меня как будто хладнокровно и не стал о ней расспрашивать». Когда же пришло известие о замужестве Лопухиной, Лермонтов начал мстить. Везде – в «Странном человеке», «Маскараде», «Княгине Лиговской», «Герое нашего времени» - давил и ее, и мужа ее Бахметева, первую упрекая в продажности, последнего – в недалекости. Как-то много позднее Висковатов хотел было расспросить для биографии старика Бахметева – «Что вы! Любое упоминание о Лермонтове сведет старика в могилу!» Сила лермонтовского таланта сотворила зло частному человеку, растоптала его судьбу, отвела низменную историческую роль – уж лучше бы вообще ничего не отводила!
 
Примечателен и другой роман Лермонтова – с Екатериной Сушковой, мисс Блэк-айз, как ее называли. Начавшийся еще в юности, он стал своеобразной манифестацией несостоятельности Лермонтова. «Мы обращались с Лермонтовым, как с мальчиком… Такое обращение бесило его до крайности, он домогался попасть в юноши в наших глазах…» Развязка была лермонтовская – посредством мести. Та же Сушкова вспоминает: «Он поработил меня своей взыскательностью, своими капризами, он не молил, но требовал любви… он всеми возможными самыми ничтожными средствами тиранил меня» – и видимо, находил в этом особое удовольствие. В финале истории с Сушковой Лермонтов напишет на себя же анонимное письмо: «Поверьте, он не достоин вас. Для него нет ничего святого, он никого не любит. Его страсть: господствовать над всеми и не щадить никого для своего самолюбия…»
 
К началу 1841 года Лермонтов оказался как бы вне игры – старые романы были прекращены, погребены под масками; новые начинания были неудачны – либо мелки, либо заведомо обречены.
 
Наконец, о последнем традиционном мотиве – «все подлецы». Много негативной патетики явилось в адрес «высшего света», с его лицемерием, интригами, ненавистью, убийственным расчетом, ослепительным бездушием. Но как ни парадоксально, почти все писатели, ругавшие высший свет, во что бы то ни стало пытались проникнуть именно в него. За это приходилось «дорого платить» - но ведь не тем же, чтобы лишать себя жизни, потому что «все подлецы»!
 
Однако «козни завистников» легко могут быть обличены, все светские кривотолки вокруг Лермонтова – лишь и кривотолки, ничего к нему не добавляющие и в него не проникающие. Они психологически давят и, возможно, даже являются чем-то вроде катализатора «гибельного процесса». Но сплетней, компрометирующих Лермонтова или задевающих его честь, не было. А потому дуэль Лермонтова, в отличие от Пушкина, не была дуэлью чести.
 
Но если не чести – тогда чем же?..
 
CAUSA CAUSALIS
 
Имя Пушкина во многом для Лермонтова стало роковым – так и хочется назвать его «причиной причин». Прежде всего, началом своей известности Лермонтов обязан смерти Пушкина. Зачастую сразу после смерти сколь-значительного писателя, вокруг него начинают роиться мастера печатного некролога; лермонтовский – оказался лучше всех. В этом смысле, трагическая дуэль Пушкина открывала Лермонтову дорогу.
 
Граф Сологуб возвестил как-то великосветскому миру: «Лермонтов – новый наш Пушкин». Так ли хорош этот «комплимент»? Вспомните, как взбунтовался, к примеру, молодой Достоевский, когда его окрестили «новым Гоголем»! Как сокрушался чеховский Тригорин, когда его сравнивали с Тургеневым! Стоит ли исключать, что не было и тени такой эмоции в Лермонтове, даже если в письмах он Пушкина боготворил?
 
Интересной является история написания стихов на смерть Пушкина. «Смерть Поэта» не была написана одним разом – существовали две редакции. Первоначальный вариант стихотворения не вызывал ни упреков, ни нареканий, и тем более не содержал «состава преступления»; даже понравился великому князю Михаилу Павловичу. Потом Лермонтов заболел: его несколько дней лихорадило, держалась температура. «По причине болезненного состояния» и написались знаменитые строфы: «А вы, надменные потомки…»
 
Висковатов благоговейно говорил, что смерть Пушкина настолько потрясла Лермонтова, что стала причиной его болезни, в течение которой появились заключительные строки «Смерти Поэта». Затем Лермонтов в показаниях еще раз подтвердил эту «легенду» – «болен был», а потому себе отчета не давал.
 
Судя по всем описаниям болезни, это был обыкновенный грипп, простуда, которую в Петербурге получить проще простого. Лермонтов не страдал нервическими расстройствами, впавшим в беспамятство или помрачение его никто не видел. Он писал заключительные строки – да, возможно, по злости – но в нормальном уме, без аффектации, и отчетливо понимал, что именно он пишет.
 
Наряду с эмоциональным подъемом были, скорее всего, расчетные и корыстные причины появления «надменных потомков». Реакция на «Смерть Поэта» Лермонтова явно не удовлетворяла – и он пошел на риск: вызвал скандал. К тому же последствия скандала не представлялись ему ни значительными, ни ужасными – бабушкины связи, расположенность к нему Бенкендорфа (пока). Так оно и вышло – Лермонтов «отдохнул в Пятигорске», а вернулся уже в лаврах «опального поэта».
 
Другим роковым, поворотным событием в жизни Лермонтова стала дуэль с де Барантом, которой негласно и распоряжалась Тень Пушкина.
 
НА ПУСТОМ МЕСТЕ
 
Очень трудно, а может быть, и невозможно подобрать иные слова для «внешних объяснений» дуэли с французским посланником де Барантом в феврале 1840 года. Помимо волокитства Лермонтова и Баранта за княгиней Щербатовой, одной из причин дуэли называли спор о смерти Пушкина и недомолвки лермонтовского стихотворения. Французский посланник интересовался: правда ли, что в стихах на смерть поэта Лермонтов оскорбляет всю французскую нацию? Ответ был дан отрицательный – никаких оскорблений в адрес французов (в отличие от русского адресата) не было. Драться вроде бы не из-за чего.
 
Мемуарист, правда, упоминает некий «обмен колкостями» – но что это были колкости, неизвестно. Приводится лишь окончание диалога:
 
Барант:
Если бы я был в своем отечестве, то знал бы, как кончить это дело.
 
Лермонтов: В России следуют правилам чести так же строго, как и везде, и мы не меньше других позволяем себя оскорблять безнаказанно.
 
Ответ Лермонтова прозвучал как «защита чести русского офицера» и был достойно принят современниками.
 
Стрелялись за Черной речкой, на Парголовой дороге…
 
«Они должны были по сигналу стрелять вместе. По счету «два» Лермонтов поднял пистолет не целясь. Барант целился. По счету «три» оба спустили курки. Выстрелы последовали так скоро, что нельзя было определить, чей был сделан прежде». Очередность выстрелов «определит» чуть позднее Лермонтов в своих показаниях: «Мы должны были стрелять вместе, но я немного опоздал. Он /Барант/ дал промах, а я уже выстрелил в сторону. После чего он мне подал руку, и мы расстались».
 
Момент выстрела настораживает: «по счету «три» оба опустили курки» – выстрелы прозвучали почти одновременно. У Лермонтова просто физически не было времени скорректировать ситуацию: понять, что Барант промахнулся, и самому отвести пистолет в сторону.
 
«Я выстрелил уже в сторону» – это признание, что «дуэль не удалась», как задумывалась, и что теперь нужно было делать хорошую мину при плохой игре. Такое показание Лермонтова сразу убивало несколько зайцев. Оно говорило о лермонтовском великодушии и его нежелании убивать соперника, корректировало наказание – лишь за участие в дуэли, без отягчающих последствий, а также самым банальным образом оправдывало промах, который бы подвергал сомнению репутацию Лермонтова как хорошего стрелка.
 
Другой вопрос, что, согласно дуэльному кодексу, выстрел в сторону мог быть воспринят противником как новое оскорбление и явно провоцировал ее продолжение.
 
22 марта Барант, как минимум в смешанных чувствах, подъехал к арсенальной гауптвахте для объяснений с Лермонтовым. Оно происходило с глазу на глаз, и нам известно лишь со слов Лермонтова: «Я спросил его, Баранта, правда ли, что он не доволен моим показанием? Он отвечал: «Действительно, я не знаю, почему вы говорите, что стреляли на воздух, не целя». Тогда я ответил, что говорю это по двум причинам. Во-первых, потому, что это правда, а во-вторых, что я не вижу нужды скрывать вещь, которая… может служить мне в пользу… Если он /Барант/ недоволен этим объяснением, то я буду вторично с ним стреляться, если он того желает».
 
Нам кажется странным то, что Лермонтов чуть ли не в буквальном смысле убеждал Баранта в том, что он действительно стрелял в воздух, словно француз не был на дуэли. Не скрывал Лермонтов и своей «меркантильной заинтересованности» в показаниях. Речь, таким образом, шла не о фактической стороне дуэли, а о публичной ее подаче.
 
Впрочем, «Барант, ответив мне, что драться он не желает, ибо совершенно удовлетворен моим объяснением, уехал». Ему вдогонку: французский посланник, в отличие от недалекого Мартынова, оказался не в пример проницательнее и понял, что это была за дуэль, в которую его втягивали – она явно не стоило того, чтобы рисковать жизнью и карьерой. Новая дуэль неизбежно воскрешала события января 1837 года, возникало наложение прошлых событий на настоящие, своеобразная дуэльная контаминация – и в том, и в другом случае некий «выскочка-француз» убивал русского поэта (ведь Барант мог и не промахнуться). Барант предпочел с Лермонтовым не связываться – достаточно и того, что через него Лермонтов в глазах современников, пусть и ненадолго, попал непосредственно на «пушкинское место».
 
ДВЕ ССЫЛКИ
 
В «Герое нашего времени» есть примечательный диалог:
 
Доктор:
Посмотрите, он уж заряжает… если вы ничего не скажете, то я сам…
 
Печорин:
Ни за что на свете, доктор! Вы мне дали слово не мешать… Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит…
 
Доктор:
О, это другое!.. только на меня на том свете не жалуйтесь…»
 
Конечно, выдавать слова книжного героя за слова автора – занятие нехорошее, и биографы здесь совершенно правы. Но и не учитывать нельзя, ибо не «с пустого места» Печорин смотрит на дуэль как на средство свести счеты – нет, не с противником, а со своей собственной жизнью. При этом не важно, кто будет стоять по ту сторону барьера.
 
После дуэли с Барантом Лермонтов, стоит думать, тоже находился в смешанных чувствах. Что он имел в итоге в активе? Ничего особенного – судьба снова обошлась с ним блекло, неказисто, даже пулей не царапнув. К тому же, тот поединок публика восприняла неоднозначно. Возможно, над Лермонтовым жестоко посмеялись в кулуарах – почему бы нет? кому лавры Пушкина не дают покоя?
 
В свое время самоубийца Стефан Цвейг написал книгу о самоубийце же Генрихе фон Клейсте и повторился за своим героем: «С ранней юности его преследовала мысль о добровольной смерти… В любую минуту он готов был умереть, но его останавливал не страх: он не хочет лишать себя жизни мелко, ничтожно, трусливо…»
 
Две кавказские ссылки Лермонтова очень ярко покажут, когда проснулось желание громко хлопнуть дверью.
 
О своем пребывании на Кавказе после «Смерти Поэта» Лермонтов так рассказывает С. Раевскому: «С тех пор как я выехал из России, я находился в беспрерывном странствовании, то на перекладной, то верхом; изъездил всю линию от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Шемахе, в Кахетии; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов. Ел чурек, пил кахетинское даже… несколько раз отстреливался».
 
Правда, спать в степи и отстреливаться, рискуя ежечасно расстаться с жизнью, ему скоро наскучило – и Лермонтов перебрался в тихий Пятигорск и не менее тихий Ставрополь, где проводил «лечение». Пока вдоль чеченской линии свистели шальные пули, Лермонтов встречался в Пятигорске с «водяным обществом», злословил, заводил романы, наживал себе врагов, повздорил с Белинским, частенько проводил время у доктора Майера. И вообще приобрел репутацию «вечно отсутствующего офицера». Называя свою ссылку «поездкой за лаврами», он вернулся ни с чем: ни удальства боевого, ни героизма. Разве лишь цинизм стал детальнее и изощреннее.
 
Совершенно иного Лермонтова мы видим во второй ссылке за дуэль с Барантом. Лермонтов без проволочек отправляется в действующий отряд генерала Галафеева в Чечню против освободительной армии Шамиля.
 
Сложилась даже особая команда – «лермонтовские головорезы» – как ее называли за смелые решительные действия. Они совершали молодческие лихие набеги, вели подчас партизанскую войну, огнестрельного оружия совершенно не признавали, во всем полагаясь на свои сабли. Бывало, даже пировали на открытой местности, не выставляя при этом дозоров. Отваживались кидаться на чеченские завалы – любой осторожный наездник, если бы и не был убит, то точно переломал бы себе кости. Лермонтову все было нипочем. А какие чудеса джигитовки он показывал, рискуя при любом неосторожном движении убиться! Как говорят, «вожжа попала»…
 
Висковатов называет боевые проделки лермонтовского отряда шалостью (как и многое другое определяется им как забава, прихоть). Говорить о том, что Лермонтов не видел смерти, не знал о ее существовании, было бы нелепо – на его глазах было убито несколько офицеров и солдат, причем, в обыкновенных, «обыденных» перестрелках. На Валерике вообще все было залито кровью. Лермонтов не мог не понимать, что происходит, как не мог не понимать, что и его могут отвезти в Россию вместе с другими трупами, коих было более шестисот…
 
ULTIMA RATIO
 
Искал ли Лермонтов смерти? Хорошо бы увидеть человека, который дал бы ответ. Но для домыслов биографа всегда есть под рукой параллели.
 
«Еще никто не описал достоверно психологию самоубийцы, - говорил в своем предсмертном письме Р. Акутагава. - Есть разные побудительные мотивы: жизненные трудности, страдания от болезни или духовные страдания. Но я по собственному опыту знаю, что это далеко не все мотивы. Более того, они лишь обозначают тот путь, который ведет к появлению настоящего мотива. Самоубийца нередко и сам не знает, зачем он совершает самоубийство…
 
Первое, о чем я подумал, - как сделать так, чтобы умереть без мучений. Разумеется, самый лучший способ – повеситься. Но стоило мне представить себя повесившимся, как я почувствовал эстетическое неприятие этого… Застрелиться или зарезать себя мне тоже не удастся, поскольку у меня дрожат руки... Следующее, что я подумал, - место, где я покончу с собой, чтобы, по возможности, никто, кроме семьи, не видел моего трупа… Однако, даже выбрав способ самоубийства, я все еще наполовину был привязан к жизни. Поэтому потребовался трамплин. Таким трамплином, как правило, служит женщина
 
И последнее. Я постараюсь сделать все, чтобы никто не догадался, что я замышляю покончить с собой… Я бы не хотел /также/ быть виновником того, чтобы кого-то привлекли к ответственности по закону о пособничестве в совершении самоубийства… Я хладнокровно завершил подготовку и теперь остался наедине со смертью…»
 
Можно сказать, что Лермонтов «выполнил» все условия этого письма – кроме «ответственности».
 
Против легенды о самоубийстве посредством дуэли есть важный аргумент: если и совершать самоубийство, то совершать его наверняка (Акутагава).
 
В случае с Лермонтовым не было гарантии того, что он действительно будет убит – он мог бы, к примеру, получить ранение или увечье, а это никак не согласуется с извечной мечтой человека умереть без боли и сразу. Или оказаться «в дураках», как в случае с Барантом.
 
Совершать самоубийство через дуэль – дело весьма рискованное; если Лермонтов и пошел на этот риск, то требовался «достойный противник», тот, который мог бы гарантировать смерть или почти гарантировать. Известно, что некоторые офицеры также попадались Лермонтову на язычок, но он, нанеся обиду, тут же «добродушно улыбался», чем и решал исход дела, сводя ссору на нет. За Мартынова же Лермонтов взялся основательно…
 
МАРТЫНОВ ПОД РУКУ
 
«Лермонтовская энциклопедия» дает следующий психологический портрет Мартынова: «Глубинной причиной крайнего ожесточения Мартынова было его неуравновешенное психическое состояние, вызванное крахом военной карьеры, обострившее характерные для него ипохондрию, самовлюбленность, постоянную потребность ограниченного человека в самоутверждении, озлобление и зависть ко всем, в ком он видел соперников».
 
Подобное принижение (если не шельмование) Мартынова вполне укладывается в мифологию последней дуэли – мы смотрим на него как на Убийцу Поэта и не хотим слышать, что виновником дуэли Мартынов не был.
 
В воспоминаниях современников Мартынов остался высоким красавцем, правда, ужасно неспортивным (что, кстати, совсем не значит, что он был плохим стрелком); одевался в «байроническо-горском стиле» – «носил белую черкеску и черный бархатный бешмет»; кроме того, у Мартынова был огромных размеров кинжал – и Лермонтов часто называл своего приятеля «дикарем с большим кинжалом».
 
Возможно, такой образ Мартынова был «фальшив и заносчив» – но является ли это главным поводом «преследовать его нещадно, неоднократно своими насмешками»? Висковатов так оправдывает Лермонтова: «В душе Лермонтов не был зол, он просто шалил».
 
Падчерица Верзилиных Э. А. Клингенберг (Шан-Гирей) так вспоминает эту роковую «шалость»: «Ничего злого особенного не говорили, но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с моей сестрой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его «montagnard au grand poignard» (горец с большим кинжалом). Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово «poignard» раздалось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: «Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах», - и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал Лермонтову опомниться».
 
Если мы называем Мартынова человеком озлобленным, неуравновешенным, то как понимать его неоднократные попытки предотвратить ссору (Лермонтов эти попытки называл «проповедями»)? Если портрет, нарисованный энциклопедией, точен, то дуэль, именно в силу неуравновешенности характера и психологического кризиса Мартынова, должна была бы состояться много раньше – после первых же лермонтовских публичных острот.
 
Объяснение Лермонтова с Мартыновым происходило с глазу на глаз, а потому известно лишь с поздних показаний участников. «Я сказал ему /Лермонтову/, что если он еще раз вздумает выбрать меня предметом для своей остроты, то я заставлю его замолчать перестать, - говорил Мартынов. - Он же сказал мне: «Вместо пустых угроз ты бы лучше действовал. Ты знаешь, что я от дуэлей никогда не отказываюсь». /Мне/ ничего не оставалось делать, как прислать секунданта». Князь Васильчиков, секундант Лермонтова, спустя тридцать лет после дуэли, высказался еще жестче: «Слова Лермонтова: «Потребуйте от меня удовлетворения» - заключали в себе уже косвенное приглашение на вызов».
 
Из показаний со всей очевидностью следует: дуэль спровоцировал Лермонтов. Если все объяснение считать шуткой, то шуткой весьма неудачной. Лермонтов поставил Мартынова перед необходимостью стреляться. И чтобы все было наверняка!
 
В «Герое нашего времени»: «Вот что я придумал. Видите ли на вершине этой отвесной скалы площадку? Оттуда до низу будет сажен тридцать, если не больше; внизу острые камни. Каждый из нас станет на самом краю площадки; таким образом, даже легкая рана будет смертельна…»
 
Условия дуэли Лермонтова с Мартыновым были гибельны. «Каждый имел право стрелять, когда ему угодно. Осечки должны были считаться за выстрелы. После первого промаха противник имел право вызвать выстрелившего на барьер /15 шагов/» - то есть, расстрелять его практически в упор. Кроме того, были использованы дальнобойные крупнокалиберные дуэльные пистолеты Кухенпройтера с нарезным стволом – на легкое ранение рассчитывать не приходилось. Описание раны также говорит о силе выстрела: «Пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом, пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх, вышла между пятым и шестым ребром левой стороны…»
 
Из условий дуэли, а так же из того, что дуэль по плохой погоде не была отменена (шла гроза) возможны два вывода: либо все устраивалось в уверенности, что дуэль не состоится, и противники, «испугавшись», разойдутся с миром, либо преследовала целью действовать «по полной». Это касается и отсутствия доктора и экипажа на месте дуэли. Так, дуэль произошла в семь часов вечера и лишь около одиннадцати (прошло четыре часа под дождем) мертвого Лермонтова привезли с Машука в Пятигорск. Даже при средней тяжести ранения на благополучный исход в таких обстоятельствах не приходилось рассчитывать.
 
INGURIA REALIS
 
Наконец, еще один «выстрел в воздух» - уже в дуэли с Мартыновым…
 
Фактически, выстрел Лермонтова в воздух нигде не запротоколирован и большей частью реконструирован по типу ранения: классическая поза дуэлянта с поднятой рукой. Не выяснено также, был ли пистолет Лермонтова разряжен или заряжен – то есть, стрелял он или нет? – секунданты умолчали об этом. Мемуаристы, рассказывая о выстреле в воздух, пользуются лишь слухами, мгновенно облетевшими маленький Пятигорск. Большинство исследователей все же склоняются к признанию, что такой выстрел был – и Мартынов, стало быть, застрелил Лермонтова практически в упор.
 
После этого убийца поэта был повсеместно поименован бездушным негодяем. Почему бы и ему из благородства не выстрелить было так же в сторону? Но именно здесь необходимо отказаться от той исследовательской истории, которая возникает вслед за возгласом: поэта убили! Нам представляется, что «из благородства» же Мартынов как раз и должен был застрелить Лермонтова.
 
Решившись на такой поворотный в судьбе поступок, как дуэль, почти не соответствующий его характеру, Мартынов мог посчитать – и, возможно, посчитал – выстрел в воздух как новое нарочитое оскорбление. Injuria realis – оскорбление действием – трудно списать со счетов в этой истории. В отличие от Баранта, Мартынов не стал махать кулаками после драки и решил дело на месте…
 
Это как нельзя лучше понял, подписывая высочайший приговор по факту дуэли, Николай 1: «Майора Мартынова посадить в Киевскую крепость на гаупвахту на три месяца и предать церковному покаянию».
 
Как резюмируют дело с дуэлью «Лермонтовская энциклопедия», «тягчайшее преступление против русской литературы фактически осталось безнаказанным». Думается, что «наш литературовед» успокоился бы только в том случае, если бы Мартынову отрубили голову, повесили, колесовали или четвертовали – все же как часто мы бываем кровожадны ко всем, кто посягнул на гения!
Впрочем, Мартынов de facto и без того излишне наказан – своим именем в истории…
 
Вячеслав ЛЮТОВ
Категория: Тексты | Добавил: кузнец (15.01.2010)
Просмотров: 307 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: