Главная » Статьи » Отдельные проекты » Тексты

«ОКУРИТЬ ЛИРУ ПОРОХОМ…» Поэты на войне 1812 года
«Сочинитель истории 1812 года должен быть воин, самовидец…»
Федор Глинка
 
* * *
Что может быть для поэта вдохновенней любви? – только одна вещь: война… Он готов съесть этот мир с походного ножа, глотать пыль фронтовых дорог, сбивая ноги в кровь, быть на передовой и ныть в госпитале. Если история «не дает повода» - поэт выдумает его сам, и будет вести войну против всех: со скандалом разведется с миром и современниками, пустится во все тяжкие, «приговорит врагов» и «отговорит друзей», создаст ад своими руками и будет в нем счастлив. «Война – самое наипротивнейшее человеческой природе событие», - скажет Лев Толстой в «Войне и мире». Разве можно отнять такое событие у поэта?..
 
* * *
Постаревшие дети помнят, как в свое время у школьной доски с выражением читали «Бородино» М.Ю. Лермонтова:
Смешались в кучу кони, люди…
Помнят, как в учебниках истории убедительно доказывался народный, отечественный характер войны 1812 года; как было жаль сгоревшую Москву; как «дубина народной войны» ломала хребет наполеоновской армии; как вибрирующими флюидами по классу разливалась романтика сражений, хотя мало кто из нас, как в школе, так и сейчас, мог бы по разноцветным военным мундирам отличить русские полки от французских, улана от кирасира и драгуна от казака.
 
Да это, наверное, и не важно. Другой разговор, что спустя два века после Бородинской битвы никому и в голову не приходит «пересмотреть итоги» Отечественной войны 1812 года, в отличие от Второй мировой. Мы даже не знаем, за какое бы противоречие потянуть, чтобы нарушить привычное восприятие. Полотно войны 1812 года соткано добротно – разве лишь по краям от времени обремкалось. В этой войне нет никакой неоднозначности: отечественной и народной она была с самого начала. Она стала первым испытанием, проверившим империю и государственное устройство на прочность, а главное – максимально объединившим русское общество, все его социальные слои и профессиональные сословия. Так пишут учебники – и они правы: практически беспрекословно.
 
Это была война, на которую хотелось идти…
 
* * *
Отечественная война 1812 года была и остается в русской истории самой поэтичной, как бы ни старался – причем, совершенно справедливо – изменить это отношение Лев Толстой, описывая ее боль и кровь, жертвуя ради этого князем Андреем. Война сложилась, как стихотворение: стремительно, с надрывом и победой; это были даже не «минуты роковые», а секунды; блажен и счастлив был тот, кто их непосредственно застал.
 
Из русских писателей наиболее болезненно пережил этот короткий «срез времени» и свою «полупринадлежность к войне», пожалуй, лишь Грибоедов.
 
Ему – чуть больше двадцати: самое время окунуться в хаос войны, промчаться по ней, вырвавшись из университетских будней и многочисленной маменькиной родни. Не смущала и близорукость, чтобы подать прошение в действующую армию.
 
Грибоедов попал в Салтыковский гусарский полк. Разочарование не заставит себя долго ждать – это был не полк, а одно название. Никакой дисциплины, «вольница пила и буянила», оружием толком никто не владел. Однажды, уже под Москвой, солдат оставили ночевать под открытым небом. Костры развести не удалось, ужинали раскисшими сухарями и холодной бараниной. А наутро Грибоедова стала бить лихорадка, и вскоре впавшего в беспамятство Александра сдали на руки приехавшей за ним матери.
 
Болел он долго, встал с кровати лишь через месяц. Война тем временем перебиралась обратно, на запад, и у Грибоедова «на душе кошки скребли» - война проходит, а он так и не был ни в одной переделке. Наконец, осенью 1813 года, Грибоедов прибыл в Брест-Литовск в распоряжение командира резервного полка. Ничего хуже для Грибоедова придумать было нельзя - молодость требовала отваги, геройства, подвига, а вместо этого предписывалось сидеть в резерве.
 
Своего рода «компенсацией за сидение» стало разгульное «гусарство» и «шалости». Вспоминают такой случай: «По случаю победы давали бал, который обещал быть богатым и особенным. Грибоедов с Бегичевым вычистили парадные мундиры, но, как назло, были откомандированы в пригород. Возвращались уже к ночи. Решили «заглянуть на минутку». Грибоедов, в пыльном мундире, с дороги, пришпорил коня, направив его прямо на подъезд. Испуганный швейцар отскочил в сторону, а жеребец стал осторожно подниматься по лестнице. Звон фужеров, взвизги барышень, растерянные лица и офицерский хохот встретили гусара.
 
- Дамы и господа! Я вас приветствую! - Грибоедов ловко соскочил с коня. - Прошу покорно простить меня, поскольку не располагаю временем, чтобы и дальше находиться в столь приятном обществе, - и с этими словами вывел жеребца и уехал. Какая-то дама бросила Грибоедову из окна розу... О Грибоедове говорили целую неделю...
 
 Потом «злые языки» в светских пересудах будут называть его «воякой, не убившим ни одного француза»…
 
* * *
И еще о Грибоедове. Вернее, о той психологической подоплеке, которая была сильна в русском обществе того времени и действовала на человека совсем не поэтически.
 
«Вернувшись с войны» и вспомнив старых друзей по университету, Грибоедов первым делом поспешил к Чаадаеву. Геройский офицер, участвовавший в Бородинском сражении, ходивший в штыковую атаку при Кульме, отличившийся под Лейпцигом и бравший Париж, Петр Яковлевич изменился сильно и теперь принадлежал к тому типу столичных денди, которые ведут за собой молодежь. Он, что особенно нравилось Грибоедову, не разменивался на «фальшивые бриллианты» - в его доме не мусолили великосветские сплетни, а говорили о литературе, философии, истории. Грибоедов любил независимый чаадаевский кружок, но вместе с тем ощущал некоторое превосходство над собой Чаадаева.
 
Проницательный философ, естественно, уловил, в чем тут дело, и однажды процитировал Грибоедову:
Почто на бранный дол я крови не пролил,
Почто великих дел свидетелем не был?..
Уязвленный Грибоедов, «человек резерва», стал избегать встреч с Чаадаевым...
 
* * *
Победа, слава, подвиг – бледные
Слова, затерянные ныне,
Звучат в душе, как громы медные,
Как голос Господа в пустыне...
- скажет за Грибоедова много позднее Николай Гумилев, уже в окопах Первой мировой войны. Готовый, как мальчишка, сражаться хоть с деревянным мечом против пулеметов, да еще на войне, смысл которой многим был не ясен, Гумилев словно задастся целью уничтожить ту самую «чаадаевскую иронию», доказать, что поэт – не штафирка
 
В нем штатского было еще больше, чем в Грибоедове: плоскостопие, астигматизм глаз. Военная комиссия сочла его неподходящим для службы и дала освобождение; он же добился того, чтобы его зачислили в лейб-гвардейский уланский полк и отправили на фронт. На войне Гумилев был храбр до отчаянья, иногда бравировал. Так, однажды позиции русских были обстреляны пулеметом, два приятеля спрыгнули в окоп, а поэт нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папиросу... Впрочем, вряд ли он бы получил только за браваду два Георгиевских креста…
 
Эта «сбивка времен и войн» нам простительна – иначе сложно объяснить, как попал на Бородинское поле «штафирка» князь Вяземский и за что получил орден святого Станислава.
 
* * *
Холодный здравый рассудок, в отличие от нынешних военкомовских «мыслеобразов», никогда бы не записал Петра Вяземского в военное сословие (да и поэт о карьере военного никогда не думал). Огнестрельное оружие и Вяземский – вещи несовместимые: его и рапира-то едва слушалась, и лошади, верно, старались избежать такого неловкого седока. О первом «армейском поручении» князь и сам рассказывал позднее – его послали за пряниками, но он счел это за шутку.
 
Но Московское ополчение – при всем своем «нестроевом характере» - далеко не шутка: в российской истории за народным ополчением очень прочно закрепилась героическая слава. Накануне Бородинской битвы Вяземский испытал все те же знакомые чувства – не дай бог война без меня кончится! «Все были уже на конях, - вспоминал Петр Андреевич. - Но, на беду мою, верховая лошадь моя, которую отправил я из Москвы, не дошла еще до меня. Все отправились к назначенным местам. Я остался один. Минута была ужасная. Меня обдало холодом и унынием. Мне живо представились вся несообразность, вся комическо-трагическая неловкость моего положения. Приехать в армию, как нарочно, ко дню сражения, и в нем не участвовать! Мысль об ожидавших меня насмешках, подозрениях, толках меня, преследовала и удручала. Мне тогда казалось, что если до венца сражения не добуду себе лошади, то непременно застрелюсь…»
 
К счастью – а именно так Вяземский и определяет – один из адъютантов Милорадовича одолжил ему свою запасную лошадь. Дальше будет то, что уже хорошо известно. На поле битвы Вяземский оказался в составе дивизии генерал-майора А.Н. Бахметева. Когда дивизия перестраивалась в каре к атаке, генерал с князем оказались под вражеским огнем. Одно ядро накрыло Бахметева и раздробило ему ногу. Как только Вяземский соскочил с лошади помочь генералу, очередное ядро разорвало несчастное животное почти на части. Поэт с помощью двух или трех солдат вынес генерала из сражения на своем плаще…
 
«Вот и вся моя Илиада!» - завершит Вяземский свои воспоминания. Потомки и биографы определят точнее: «Он был при Бородине и пулям не кланялся».
 
* * *
Хотя… «Одно, другое, третье ядро пролетало над ним, ударялось впереди, с боков, сзади. Он сбежал вниз. «Куда я?» - вдруг вспомнил он, уже подбегая к зеленым ящикам. Он остановился в нерешительности, идти ему назад или вперед. Вдруг страшный толчок откинул его назад, на землю. В то же мгновенье блеск большого огня осветил его, и в то же мгновенье раздался оглушающий, зазвеневший в ушах гром, треск и свист… Он, не помня себя от страха, вскочил и побежал назад на батарею, как на единственное убежище от всех ужасов, окружавших его…»
 
Это – тоже Вяземский, но уже глазами Льва Толстого, который взял поэта за прототип Пьера Безухова, нелепо метавшегося по Бородинскому полю и не понимавшему, что вокруг него происходит. Взял по той же тривиальной причине – близорукости – и возвел ее в «ранг» растерянности.
 
Все могло быть. Первый вариант романа Толстого вышел в свет, когда П.А. Вяземский был еще жив. Собственно, эта книга и стала поводом для воспоминаний. Князь не стал распространяться, похож он на Безухова или нет. Но эффект близорукости на поле боя описал: «Худо видел я, что было пред глазами моими. Во время сражения я был, как в темном, или, пожалуй, воспламененном лесу. И я мог бы спрашивать в сражении: «А это мы бьем или нас бьют?»
 
Но в остальном он даст Толстому отповедь – назовет его взгляды насчет войны 1812 года «школой отрицания и унижения истории» и посоветует автору «быть осмотрительнее» в исторических живописаниях. Мол, с «историей надлежит обращаться добросовестно, почтительно и с любовью…»
 
* * *
 Принадлежность к войне, сопричастность к великому историческому событию – именно это делало поэтическую романтику реальной. И сопричастность имен, естественно, была – «свиданье, как в романе…»
 
С генералом Бахметевым, которого Вяземский вытащил с поля боя, история свяжет еще одно поэтическое имя – Константина Батюшкова; и свяжет не в самое лучшее время и место – в тыловом Нижнем Новгороде, когда шла Бородинская битва и горела Москва.
 
Батюшков не был на войне новичком. Его вообще не покидало ощущение, что он «разменял» судьбу поэта на пыль военных странствий. «Какую жизнь я вел для стихов! – писал он в сердцах Жуковскому. - Три войны, все на коне и в мире на большой дороге…»
 
Молодой Батюшков не усидел на месте еще в 1807 году – записался в Петербургский милиционный батальон, прообраз народного ополчения, занял у кого-то тысячу рублей и, в тайне от родных, отправился в Прусский поход. Его первое боевое крещение состоится в Гейльсбергском сражении, когда поэта «вынесли полумертвого из груды убитых и раненых товарищей». Как пишет биограф, пуля пробила Батюшкову ляжку и, вероятно, повредила спинной мозг. «Потом в жизни Батюшкова будут еще и войны, и сражения, но ни разу не будет он в них ни ранен, ни контужен, даже царапины не получит». Правда, его рана стала причиной для насмешек, если даже Вяземский «сердито шутил» в его адрес, подписывая послание: «раненному в ж… герою Батюшкову…»
 
Потом в жизни поэта будет шведская кампания 1809 года, весьма успешная для русских войск – раз удалось присоединить к империи всю Финляндию.
 
А вот Бородинской битвы в его судьбе не будет. Батюшков, адъютант Бахметева, сидит в Нижнем, пишет Вяземскому: «Если бы не проклятая лихорадка, то я бы полетел в армию. Теперь стыдно сидеть сиднем над книгою; мне же не приучаться к войне. Да, кажется, и долг велит защищать отечество и государя нам, молодым людям». Не вытерпел – сорвался в Петербург, но и там застрял в ожидании направления в войска.
 
Его отечественная война пройдет уже за пределами отечества – рука об руку с героем Бородино генералом Николаем Николаевичем Раевским. Батюшков будет участвовать в сражении под Кульмом и знаменитой «битве народов» под Лейпцигом. Кстати, здесь поэт-адъютант тоже поможет своему раненому генералу и прикроет его при выходе из боя. А в записках-воспоминаниях оставит слова Раевского: «Ничего, ничего… Чего бояться, господин Поэт?..»
 
За Лейпциг Батюшков получит лишь Анненский крест, хотя Раевский представлял поэта к Владимиру за битву под Теплицем, к Георгию – за Париж. Увы, эти представления затеряются в многочисленных штабных инстанциях.
 
Впрочем, и без них в Париж Батюшков войдет триумфатором. «Волны народа бесновались на улицах, и пред ними, в совершенном порядке и стройности, маршировали союзные войска. У Батюшкова голова закружилась от шуму, и он слез с лошади. Его тотчас обступили со всех сторон и принялись с живейшим интересом разглядывать, словно бы какого-то чудесного зверька. «В числе народа были и порядочные люди, и прекрасные женщины, которые взапуски делали мне странные вопросы: отчего у меня белокурые волосы, отчего они длинны? «В Париже их носят короче. Артист Dulong вас обстрижет по моде». «И так хорошо», - говорили женщины. «Посмотри, у него кольцо на руке. Видно, и в России носят кольца. Мундир очень прост!.. Какая длинная лошадь!..» «Какие у него белые волосы!» «От снегу», - сказал старик, пожимая плечами. Батюшков поспешил взобраться обратно на лошадь...»
 
Он с гордостью запишет: «Эти слова: мы во Франции – возбуждают в моей голове тысячу мыслей, которых результат есть тот, что я горжусь моей родиной в земле ее безрассудных врагов». Батюшков не простит французам ни ужасов развязанной войны, ни пожара Москвы…
 
* * *
Пожар Москвы – больше, чем пожар. Здесь, на пепелище, догорела великая екатерининская эпоха, стала «теплой золой воспоминаний».
 
Москва, хранившая много памятников древности и исторических воспоминаний, до самого последнего момента не хотела расставаться с прошлым. Великосветские рауты, карусели, литературные гостиные и салоны – все дышало удивительной праздностью, доводящей до мучительной скуки, сплина. Так, по меньшей мере, воспринимал Москву Батюшков. Даже известие о том, что «Наполеоновы войска» перешли Неман и чем это грозит, дошло до сознания москвичей не сразу. Лишь после того, как русские войска отошли к Смоленску, пустые споры о войне умолкли – она становилась напряженной реальностью.
 
Известие же о решении Кутузова сдать столицу сначала повергла в уныние. «Мысль о сдаче Москвы не входила тогда никому в голову, никому в сердце, - вспоминал П.А. Вяземский. - Ясное понятие о настоящем редко бывает уделом нашим: тут ясновиденью много препятствуют чувства, привычки: то излишние опасения, то непомерная самонадеянность». Уныние длилось недолго. Н.М. Карамзин на вечере у генерал-губернатора Москвы графа Ростопчина пророчески скажет: «Мы испили до дна горькую чашу – зато наступает начало его, Наполеона, и конец наших бедствий».
 
Дальше будет то, что будет. «Москвы нет! Потери невозвратные! Гибель друзей, святыня, мирное убежище наук, все осквернено шайкою варваров! Вот плоды просвещения или, лучше сказать, разврата остроумнейшего народа, который гордился именами Генриха и Фенелона. Сколько зла! Когда будет ему конец? На чем основать надежды? Чем наслаждаться?» - спрашивал сам себя Батюшков и не находил ответа.
 
Город был похож на призрак, дымившийся, трещавший, бродивший в поисках провианта. Сажей и копотью подернулось все, что было прежде мило сердцу. Сгорел московский дом Вяземских, на пепелище возвращались Карамзины – богатейшая библиотека писателя превратилась в золу. Символами ушедшей, сгоревшей эпохи станут черные остовы домов поэта Дмитриева или чудаковатого старика Лопухина, масона екатерининских времен, - у них перебывала вся поэтическая молодежь александровской поры.
 
В разоренной Москве Батюшков будет трижды, и каждый раз сердце обливалось кровью. «Ужасные поступки вандалов или французов в Москве и в ее окрестностях, поступки, беспримерные и в самой истории, вовсе расстроили мою маленькую философию и поссорили меня с человечеством... Зло, разлившееся по лицу земли во всех видах, на всех людей, так меня поразило, что я насилу могу собраться с мыслями и часто спрашиваю себя: где я? что я?» Итогом его мрачных раздумий станет знаменитое трагическое послание «К Дашкову» - настоящий «реквием на гибель Москвы».
 
Повторимся: появление Батюшкова на отечественной войне 1812 года не было «неожиданностью». Неожиданным стало его печальное восприятие войны, очень личное, совершенно не «геройское», во многом предвосхитившее толстовское ощущение роковых событий. Как пишет биограф, «Батюшков уже в самом начале войны иначе представлял ее, иначе, чем большинство современников, и по-новому относился к войне. Война для него — это не ряд красивых подвигов и благородных смертей. Это собрание жестокостей, представляющих в целом весьма уродливую картину. Поэтому ни в одном из последующих своих произведений он не восхваляет ни воинских доблестей, ни отдельных подвигов».
 
Это было самым настоящим исключением из «поэтических правил» - правил, лучше всего сложенных близким другом Батюшкова и постоянным его лирическим оппонентом: Василием Жуковским.
 
* * *
Друзья, прощанью кубок сей!
И смело в бой кровавый
Под вихорь стрел, на ряд мечей,
За смертью иль за славой...
Меланхоличный, спокойный, размеренный, всю жизнь избегавший каких-либо авантюр, Жуковский по складу характера меньше всего подходил для войны. Поэтому князь Вяземский, его взбалмошный друг, искренне удивился, даже несмотря на общий патриотический порыв, что Жуковский неожиданно для себя и для всех решил вступить в народное ополчение.
 
В бодром письме к Вяземскому с этой новостью Жуковский, сам того не замечая, выведет классический ответ на вопрос: зачем поэт идет на войну? – «Хочу окурить свою лиру порохом». В дни суровых испытаний – а это ни для кого не казалось аллегорией – лира просто обязана быть в меховом кивере с крестом, сером полукафтанье, с саблей и пистолетом. Кстати, сабля казалась Жуковскому лишней – то же, что «кочергой махать», как он сам скажет.
 
Ночь с 25 на 26 сентября 1812 года Жуковский проведет у самой кромки Бородинского поля. Утром грянули пушки. «Мы стояли в кустах на левом фланге, на который напирал неприятель, - запишет Жуковский позднее. - Ядра неведомо откуда к нам прилетали; все вокруг нас страшно гремело, огромные клубы дыма поднимались как будто от повсеместного пожара... Нас мало-помалу отодвигали назад. С наступлением темноты сражение смолкло... Армия тронулась и в глубоком молчании пошла к Москве…»
 
Можно сказать, что Жуковский на войне ничем не отличился, да и вообще воин из него не вышел бы. И все же его участие в Бородинской битве необходимо – поэт должен быть там, где сплетены нервы эпохи, где решаются судьбы мира, где все равны перед Богом и пулей…
 
Хотя – отличился: был один забавный случай, очень ярко и ясно описавший место поэта на войне. Как-то к Жуковскому обратился майор Скобелев – написать бумагу; прекрасный офицер и храбрый воин оказался совершенно бессильным перед листом бумаги. Жуковский написал за него донесение, а Скобелев отнес документ к Кутузову. Бумага Кутузову так понравилась, что он назвал майора «Златоустом» и стал давать ему все новые и новые письменные поручения. Скобелев злился, но молчал и шел к Жуковскому. Когда поэт заболел, ему пришлось признаться. «Значит, Златоуст не ты, а Жуковский»! - засмеялся Кутузов и потребовал Жуковского к себе в штаб, но опоздал – поэт лежал в горячке в городке Вильна.
 
Слово поэта оказалось во много раз значительнее его военных подвигов. И дело не только в донесениях – вся Россия читала с упоением его «Певца во стане русских воинов»; эта баллада разошлась мгновенно, ее знали наизусть, она вызывала слезы радости. Сам же Жуковский, едва оправившийся после болезни, награжденный орденом Святой Анны и чином штабс-капитана, «почел себя вправе сойти с военной дороги…»
 
* * *
И напоследок еще одно имя.
 
«Гусару не возбраняется становиться поэтом» - вполне мог бы сказать о себе легендарный Денис Давыдов. Вот уж кого судьба с блеском вела и по войне, и по поэзии! Да так, что другие поэтические имена словно сотрутся из нашего восприятия войны 1812 года. Хотя вряд ли кто навскидку вспомнит из Давыдова хотя бы пару строк. Мы лелеем сам его образ. Его знаменитый партизанский отряд, совершавший дерзкие и успешные набеги на французов, уже давно стал «классикой жанра». Его гусарство – неотъемлемой частью культуры восприятия отечественной войны 1812 года. Его стихи…
 
Незадолго до смерти Денис Давыдов напишет воспоминания – от третьего лица, в духе традиций екатерининской эпохи. «Давыдов не искал авторского имени, и как приобрел оное - сам того не знает. Большая часть стихов его пахнет биваком. Они были писаны на привалах, на дневках, между двух дежурств, между двух сражений, между двух войн; это пробные почерки пера, чинимого для писания рапортов начальникам, приказаний подкомандующим. Стихи - день их был век их».
 
Военная служба была всем – это его стихия, существо, экзистенция; музы лишь подносили кубки на привалах.
Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарской,
С вами век мне золотой!..
Он и не скрывал этого, пусть и принижая поэзию: «Мир и спокойствие - и о Давыдове нет слуха, его как бы нет на свете; но повеет войною - и он уже тут, торчит среди битв, как казачья пика». Он бы никогда не сказал, вслед за Батюшковым, что поэзия требует всего человека. Нет, требует – война. Она – забирает, возносит, калечит, убивает. Она дает забвение или славу.
И все же… В истории человечества, воюющего с рождения, не было ни одной войны – до тех пор, пока ее не пометило Слово. И Отечественную войну 1812 года мы сегодня знаем именно такой, какой ее оставили поэты, окурившие свою лиру порохом.
 
Вячеслав ЛЮТОВ
Категория: Тексты | Добавил: кузнец (11.01.2012)
Просмотров: 2382 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 1
1  
Большое спасибо вам за статью!!!

Имя *:
Email *:
Код *: