Главная » Статьи » Отдельные проекты » Публикации

Марк Гроссман. ВЕЧНАЯ ЦЕЛИНА. 1975 г.
В те, теперь уже далекие сутки, у него была бессонная ночь, он извел, пожалуй, полную пачку папирос, и все равно решение не приходило.
 
Мне его легко понять. На долгом пути, когда-то в поле моего зрения попала одна девчонка, которую запомнил, вы сейчас сами поймете почему. Закончив школу, она без больших терзаний подала свои документы в мединститут —провалилась; не горюя о том, пошла приниматься в политехнический, потом — в сельский и еще какой-то, пока не осела в вузе, имевшем отношение к мясо-молочной промышленности. Ей было все равно куда, лишь бы высшее образование, и я не удивился, узнав через много лет, что она служит в геологической партии, изменив своему диплому и полученным знаниям.
 
Однако вернемся к человеку, которому посвящены эти строки. Итак, Сумин маялся всю ночь, дымил табаком и время от времени пытался освежить себя ясной колодезной водой. Он должен был в эти часы решить свою судьбу, свой путь, если не до конца, то, во всяком случае, на многие годы вперед. Ибо такие люди, как он, выбирают себе любовь прочно, раз навсегда. За плечами остались одиннадцать классов сельской школь;, прекрасная пора учения, труда и размышления о том, что впереди Теперь предстоял решающий выбор. Сельское хозяйство или металлургий? Куда идти, чтобы не томила потом работа или служба, исполняемая только для куска хлеба.
 
В Верхней Санарке, где закончилось детство, всякий хорошо знал семью Ивана Андреевича и Натальи Васильевны Суминых вовсе не от того лишь. что папа возглавлял колхоз и позже лесничество, а мама ведала молочным заводиком. Конечно, это тоже заметные посты в селе; и люди приподнимали фуражки, приветствуя уважаемых земляков. Но все-таки корни почтения лежали в глубине годов, ибо родители и семеро детей любили труд для всех и, считай, без слов боготворили землю, кормившую все село. Попутно хотелось бы заметить, что мальчишки и девчонки Сумины с самого малого возраста познали сладость собственным горбом заработанного хлеба.
 
Итак, в те сутки он должен был решить главный вопрос: какой избрать путь? Он собирался в институт и размышлял: на чем остановить выбор? Вы, вероятно, подумаете: что ж тут колебаться, в Челябинске есть приличный вуз — механизации и электрификации сельского хозяйства. Однако давайте последим за ходом рассуждений самого Сумина. В школе он был лучший ученик по химии и физике, отменно знал металлы, и на его книжной полке стояли томики о металлургах — сталеварах и доменщиках, чья работа хоть и трудна, но прекрасна, он был совершенно убежден в этом.
 
Раз так, скажете вы, чего ж тут сомневаться: в нашем миллионном городе есть отменный политехнический институт, факультет металлургии, влейся в могучий поток абитуриентов и попытай счастья. Но, снова думал Сумин, не будет ли это изменой делу отца и делу деревни, которая дала ему жизнь. И вот что он решил в конечном счете; что такое земля XX века без металла, тракторов и плугов, впрочем, о чем тут много говорить…
 
Сумин выбрал металлургию, политехнический институт, и в этом решении немалую роль сыграл его старший брат.
 
Сумин-младший стал студентом политехнического института. Я опущу здесь рассказ о том, как ему было трудно на первых порах не только потому, что у нас весьма насыщенная, как говорят, программа. Трудно еще и оттого, что настойчивого, упрямого, немногословного студента вскоре приметил факультет и посыпались на него всяческие обязанности — и комсомольские, и профсоюзные, и даже по научной линии. У нас ведь, чего греха таить, везешь воз — два дают, два везешь — третий подцепляют. и так до бесконечности. Одним словом, нескучно жить.
 
И еще один труд был на душе свежеиспеченного студента. Никак не мог Сумин приучить себя к грому городов. До слез жалел зелень берез, и травы, и тишину леса и синее звучание речонки в родных своих местах. Ах, эта прелесть пшеничного поля и грустных уральских колков на бурном рассвете лета! И перезвоны всякой пичуги, собирающей помалу, и свист чирков, выпадающих из-за леса прямо на оловянное зеркало озерной воды!
 
И оттого, может, сильнее других обрадовался Сумин, узнав о целине, на которую в первые же каникулы пролегла дорога его высшего образования.
 
Ехали в поезде, приглядывались друг к другу, выясняли открыто, как и положено молодым, кто что в земле понимает, от кого какую меру дела ожидать.
 
И вот, наконец, «Челябинский металлург» прибыл в Джунурский совхоз, и первым делом повели хозяева своих дорогих приезжих глядеть жилье.
 
Короче, привели хозяева молодых людей в старое зернохранилище: «Расселяйтесь, ребята! Нравится?»
 
— Нравится... — сказали ребята, оглядев сто метров длины своего пристанища, и бетонный пол, и нары из привозных досок.
 
Впрочем, не было тогда лишних минут для смотрин у "Металлурга" — дол впереди не оглядеть! Во-первых, с ходу надо было соорудить жилой дом из самана да еще двенадцать домиков — по одному на семью пастуха и рабочего. И тут же предстояло строить школу для ребятишек целинного народа, и еще магазин — большой, в два этажа, из кирпича и шлакоблоков, чтоб ничем не отличался от любого другого — благопристойного — магазина.
 
И потому, еще не передохнув с дороги, разобрал отряд лопаты, кайлы и стал долбить землю в отделении «Новая жизнь». «Долбить», ибо была почва в этом месте — вековая глина, да еще вперемежку с камнями — кто знает, откуда они тут взялись?
 
Пока били грунт под фундамент и лепили стены — ничего: лопаты, ломы, мастерки устраивали, а потом, когда пришел черед ехать за пятнадцать верст, в Кум-Жарган, школу сооружать — задумались. На спине туда ни шлакоблоки, ни цемент не перетащишь, трактор нужен.
 
Начальство совхоза с ног сбилось, где бы трактор какой-никакой добыть, надо же парням помочь, самое малое они требуют — машину.
 
Через неделю, умаявшись и не добившись толка, пришел директор в бывшее зернохранилище, собрал отряд, сказал, горестно, качая головой:
 
— Дорогие надежные друзья! У меня плохое известие и, правду говоря, совестно мне излагать его вам Свободного трактора нет, все на полевых работах, вот какая неустойка получается, сам не знаю, что делать… Разве вот… - он обвел взглядом невеселые лица студентов- — Разве вот... один тракторок у меня есть, тракторишко, прости господи, одно название — четыре колеса да кое-что в моторе уцелело... Так вот, может, найдется среди вас такой человек с опытом смелая душа, и возьмет он на себя великий труд — из развалюхи этой живую машину соорудить? Очень бы мы его отблагодарили. человека этого, уважением своим и любовью всего совхоза.
 
Молчало зернохранилище, пожимали плечами ребята: шуточное ли дело, механизм запустить без запасушек, без опыта, без надежды на успех?
 
— Нет, вы не думайте, — заволновался директор, — весь коллектив поможет, и запасушки найдем, и механики, в случае чего пособят. Только назовите фамилию человека, который не побоится за это дело взяться.
 
Тогда встал с нар молодой русоволосый парень, сказал суховато:
— Пойдемте, поглядим машину, товарищ директор, Сумин Петр — моя фамилия.
 
Посмотрело начальство на него, забеспокоилось:
— А права у тебя, голубчик, есть?
— Есть. Однако дома они. Кто же знал, что понадобятся?
— Ага, — сказал директор, — очень хорошо, Сумин. Ты славный парень, но позволь еще один вопрос. Тракторочек, какой я имею в виду, колесами ходит. Имел ли ты, дорогой, дело с подобной машиной?
— Имел. И колесные машины, гусеничные водил я и ремонтировал тоже.
 
Один раз в жизни своей солгал людям Сумин - не доводилось ему до тех пор ни водить, ни лечить, колесную технику. Вот такой был вымысел, для пользы общего дела.
 
— Ладно, гляди на этого старичка, — сказал директор студенту, приведя его на машинный двор. - Меня самого от этих мощей в жар кидает, поверь, однако, деваться некуда, сам понимаешь, Ну, будь здоров, облазай его хорошенько... Да, гляди, не забудь права из дона выписать. Без прав я тебя за руль не пущу, Сумин. Заранее говорю... — И ушел вздыхая.
 
Два часа ходил вокруг старой списанной машины Сумин, копался в моторе, все больше мрачнел с каждой минутой. Да-а. Видать, заслужил старик свою пенсию не один год назад и прозябал на заслуженном отдыхе с полным правом и основанием.
 
Была та развалюха, «Беларусь МТЗ-2», в грязном многолетнем масле, в ржавчине и пыли, но это пустяки, разумеется. Хуже другое: зиял ее мотор дырками разной величины от вывинченных частей, коими в полной мере попользовались трактористы других машин. Исчезли без следа форсунки двигателя, и карбюратор пускача, и вот то, и вот это...
 
Похаживали рядом совхозные механизаторы, свободные от вахты, покачивали головами, соболезновали:
- Ты, паря, не по себе взялся воз тащить. Живот надорвешь.
 
Молчал Сумин, поскрипывал зубами, хмурился…
- Вы, ребята, своим делом занимайтесь, а я… Впрочем, и вам в стороне не придется стоять, судя по всему.
— Ну-ну, — соглашались механики. — Старайся, паря. В случае чего — пособим. Как не помочь... Ты не сомневайся...
 
Здесь придется опустить долгий рассказ, как разобрал Сумин весь мотор по косточкам (кроме тех частей, которые нельзя разбирать), как мыл и тер он каждую железку, каждый винтик, как ходил на склад и к трактористам, "выбивая" у совхозных людей гайки, форсунки, пускач. Вставал он в четыре утра, валился на дощатые нары в одиннадцать ночи, и так день за днем. А еще то припомните, что не имел он раньше дела с колесной техникой и каждую ремонтную мелочь решал собственным умом, многократно и с упорством бойца.
 
И никто не поверил Сумину, когда сказал он через неделю директору, чтоб дал тракторную тележку, — можно переезжать в Кум-Жарган строить школу.
 
— Не шути, Сумин, — проворчал директор, — у меня сердце больное, Сумин. таких шуток оно не принимает, товарищ.
— Нет, не шучу, — отозвался студент. — Подобными словами нельзя играть, не маленький, понимаю.
 
Тогда все кинулись на машинный двор и увидели: стоит "Беларусь МТЗ-2» чистенькая, будто умытая, и сладостно благоухает свежей масляной краской.
 
— Сумин, — продекламировал директор торжественно, — я очень жалею, что у меня нет дочери на выданье. О таком зяте я всегда мечтал, Петр Иванович. Кстати, выписал ли ты из дома права? Выписал. Покажи-ка. Так... Все правильно. А теперь, коли не шутишь, заводи мотор.
— Это можно, — сказал Сумин. — Одну минуту.
 
И когда весело и ровно задрожал, заговорил, запел мотор «Беларуси», все сорвали с голов фуражки, и директор тоже, и бросили их вверх под крики «ура!»
 
В тот же день, ближе к вечеру, подцепив к машине тележку и усадив в нее товарищей, повел Сумин свой тракторный поезд в Кум-Жарган.
 
Вам никогда не доводилось сидеть за рулем автомобиля или трактора в ночной степи? Кажется, несешься с непостижимой, почти космической скоростью, и вокруг иные миры, и можно не спеша думать о вселенной, о себе и даже о любви можно думать, если тебе двадцать лет и ты поверил в свои силы в этом сложном и прекрасном мире. Ты нашел в этой жизни верных друзей, мускулы твои взбугрились и окрепли, и стало ясно: именно здесь стало ясно, что у тебя хватит сил окончить институт, ибо учение — это, прежде всего, воля, труд, система, и на целине очень проверяются в человеке эти качества.
 
Кстати, было этих проверок на целине каждый день хоть отбавляй. В один ненастный, - горький день запылала степь, и Сумин вместе с товарищами хлестал огонь фуфайками, засыпал его землей, а когда понял, что игрушечная такая борьба, подцепил к своей «Беларуси» плут и на самой большой скорости пропахал широкую борозду перед поселком, чтоб не смог на него перекинуться огонь.
 
Ну, маленько опалил шевелюру и брови, не без этого, фуфайку пришлось заменить — расползлась от жары, но это ведь в порядке вещей, как иначе со стихией справиться?
 
Еще одно испытание наступило совсем скоро, через неделю, может быть, но было оно полегче, а то и потяжелее — это кому как.
 
Дом под шиферной крышей на три семьи строили из самана. Вырыли яму, насыпали в нее сухой глины, налили воды. Теперь надо было завести в яму лошадь, чтобы толкалась она по кругу и месила глину, сердечная.
 
А лошадей в ту пору в совхозе тоже было негусто, все ходили а оглоблях или под седлом, а в табуне, вместе со стригунками, пасся всего один взрослый жеребчик, кличка Черт. А оттого такое непотребное имя, что одному Богу было ведомо, что он, жеребчик, вытворит в упряжи: никому еще не удавалось заарканить его для работы. Стоило приблизиться к коньку, как начинал он мгновенно скалить зубы, тащил уши к затылку и таращил на человека большие глаза.
 
Но другой лошади не было, и Петр Сумин, сельский человек по рождению, взялся обломать Черта. Петлю на гибкую шею коня накинул он с первого раза, но жеребец рванул в сторону с такой силой, что руку до локтя сожгло, будто в кипящее масло ее сунули.
 
Потом Черта держали двое, а Володя П., косая сажень в плечах, влез на жеребчика, перехватил поводья и крикнул; "Отпускайте!"
 
В тот же миг студент шлепнулся на землю, а конь кинулся в табун и все пытался выплюнуть удила. Пришлось снова ловить жеребца и висеть на поводьях, чтобы не убежал. И тогда все повернулись к Сумину:
 
- Давай ты, Петя. Больше некому. Сам говорил: в детстве доводилось тебе объезжать коней.
— Ладно, — сказал Сумин. — Если погибну — мой паек разделите на всех, а Вове П. — чуть побольше, он первый пострадал.
— Ты не очень возносись, — проворчал Володя П. — Сейчас все увидят, как ты свалишься тоже.
 
Сумин погладил коня по дрожащей холке, потрепал по спине — и птицей взлетел на хребет Черта. Жеребец метнулся вправо, влево, упал на колени, вздыбил. Но Сумин прочно держал поводья и даже не чувствовал боли в обожженной арканом руке. Тогда жеребец закусил удила сильными молодыми зубами и стал неуправляемым. Пришлось опустить поводья - все равно теперь лошадь не чувствовала их.
 
Все видели, как Черт, вздыбившись еще раз, понес седока в степь и вскоре пропал из глаз. А еще через час к яме с глиной покорно подошел взмыленный конь, и Сумин, покупав его в ближней речке, завел в яму — работать.
 
— Ну! — сказали студенты. — Ты заслужил сегодня два обеда, Сумин. Честное слово!
 
Вот так шла эта целинная жизнь, трудная и приятная, когда о ней вспоминаешь. А потом, в иные годы, была еще целина в Карсах, под Троицком, и еще в Аргаяшском районе, и о каждой такой целине можно было бы рассказать много поучительных, романтических и забавных историй.
 
Но, пожалуй, довольно. Вы и так сложили себе мнение о характере, трудолюбии и упорстве человека, которому посвящен этот очерк.
 
Годы в институте не только вооружили Сумина знанием металлургии, но и стали для него прекрасной школой общественного труда.
 
Выпускник металлургического факультета Челябинского государственного политехнического института Петр Сумин впервые вошел в главную проходную ЧМЗ, и была у него беседа с начальником сталеплавильного цеха Евгением Сергеевичем Голиковым.
 
— Пойдешь на стотонную печку подручным сталевара, — сказал в заключение начальник. — Высокую сталь печка работает. Ну, как?
— Ничего, — вполне серьезно отозвался выпускник. — Я с детства при печках рос. Деревенский.
— Это разные печки, — усмехнулся Голиков. — Наша побольше.
— Ничего, — не остался в долгу вчерашний студент. — И там огонь, и тут огонь. Совладаю.
 
Он явно понравился начальнику, этот сухощавый новичок — твердый взгляд серых глаз, уверен и немногословен. Опытный металлург проводил парня к одиннадцатой печи, сказал старшему сталевару Самохужину:
 
— Вот тебе, Хабир Шагеевич, подходящая смена. Обучи его нашим премудростям. Не возражаешь?
— А почему "подходящая?» — не отвечая на вопрос, полюбопытствовал Самохужин. — Как узнал?
— Да так уж... — усмехнулся начальник. — Интуиция.
 
В цехе, так казалось поначалу, было адское наваждение. Шесть печей в пролете гудели и дымили, содрогались и грохотали мостовые и мульдозаправочные краны, громыхали так, что никаких слов не различишь, хоть в ухо кричи. Оттого объяснялись сталевары, будто немые, пальцами рук, впрочем, отлично понимая эту свою рукотворную речь.
 
Гром бы еще ничего, а вот жар вокруг, как в котле преисподней, летят за пазуху капли шлака, весь живот в конце смены розовый, как на сочинском пляже, который довелось как-то Сумину увидеть в цветном кино.
 
Однако не до жара тут — пошевеливаться надо, нержавейку варим, и старший сталевар — не просто сталевар, а Герой Социалистического Труда, тоже понимать надо!
 
Еще и недели не прошло, спросил Самохужин Сумина:
— А скажи мне, дорогой друг, как на глаз определить температуру стали? Можешь ты это сделать, инженер?
Сумин подумал с минуту, отозвался сухо:
— Не знаю. Не могу.
— Тогда гляди во все глаза. Я покажу.
 
И старшой сунул длинную ложку в печь, зачерпнул сталь, выплеснул ее на металлическую плиту, показал Петру ложку.
— Видишь; чистая. Значит, горячая сталь. Холодная к ложке пристанет. Когда варили нержавейку, стали продували кислородом. Так ускоряли процесс плавления и выжигали из металла лишний углерод.
 
— Выжгли или не выжгли? — справлялся Самохужин под конец плавки у подручного. — Знаешь?
— Знаю.
- Объясни.
- Яркое белое пламя над плавильной ванной – углерода много. Спал огонь, побурел дым – выжгли углерод, горит уже железо. Пора завершать плавку.
 
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, Это нам еще с детства известно. Сколько было всякого за полтора года у печек, хоть книгу пиши! И ошибки, и беды, и удачи, и ручной язык в полном объеме, вплоть до кулака самому себе!
 
И уже был Сумин не подручный сталевара, и даже не старшим сталеваром, а мастером печей, но по-прежнему приходил к нему Самохужин, молча глядел на дело своего бывшего подручного, нет-нет задавал вопрос:
 
— Вся наша сталь точно попадает в анализ, оплошек, слава Богу, пока не было. А отчего?
И сам отвечал:
— Оттого, что я на глаз, без лаборатории знаю, сколько в ней сотых долей углерода. А как знаю? Скажи.
— Что тут говорить? — усмехался Сумин. — Давай покажу.
 
Он добывал из ванны ложку стали, выливал ее на совок лопаты, совок в то же мгновение одергивал, и на нем блином застывала крапина. Тонкая пластина стыла в воде, отставала от совка, и Петр Иванович гнул ее в пальцах, пробовал на излом. Гнулась — все понимали: углерода мало, а коли ломалась — так в избытке, может, седьмая, а может, и восьмая доля процента.
 
Одним словом, стал к тому времени Сумин мастером не только по названию своему, но и по сути своей.
 
В августе 1970 года стал Петр Иванович мастером и чуть не сразу настигла его беда, плоше придумать трудно. Сливал в тот день Сумин на восьмой печи нержавейку, все шло, как положено, и никакого признака тучек на горизонте не было.
 
И вдруг — в другом конце цеха взрыв, словно суком в сердце стукнули! Попытался себя поначалу успокоить: небось шихта задела за электроды, сломала их, случился разряд, и разнесся по цеху резкий треск, похожий на взрыв. Бывает такое во время расплава. Однако почти сразу понял: нет — хуже, а что хуже, издали не разобрать. Мастер разливки Вячеслав Огуй, работавший по соседству, показал на глаза, поднял шесть пальцев: "Беги, гляди шестую печку, Сумин! Там беда!"
 
Передал инженер управления восьмой сталевару, кинулся в противный конец, по пути бросил взгляд на седьмую, сигнальные лампы горят, тут все в порядке, а у самой шестой врос в землю столбом. Свод печки обрушился, раскаленные электроды болтаются перед глазами; по мульде пламя дыбом, значит, не разряд, значит, авария, печку развалило!
 
А причина в чем? Ах, господи. не до причин теперь, в печи чуть не семь тысяч пудов жидкого металла, битый кирпич в ванне, уплотнительные кольца, пылища. Если не слить содержимое тотчас, закозлится печка, как потом застывшую сталь из нее выковыривать станешь?!
 
Сумин показал знаками — убрать людей в сторону, кинулся к контролеру слива — действует — подкатил ковш, выпустил металл, только после того отдышался немного.
 
Два часа после смены разбирались в причине аварии. Выяснили, температура в печке в момент взрыва была нормальная — 1600 градусов, сталевар скачал шлак и стал на чистое зеркало металла присаживать кремний, три процента кремния варили трансформаторную сталь, без него не обойтись. Крановщик подал одну мульду, за ней — вторую, и вот тогда, перебивая грохот и гром цеха, пронесся грозно под сводами взрыв. Разбирались-разбирались, выяснили: когда прокаливали кремний а сушильной печи, в одну из мульд угодила вода из печной заслонки, может, и всего-то один стакан воды, и вот из-за такого пустяка развалило шестую печку чуть не начисто.
 
Вины Сумина в том не было, никакого взыскания он не понес... Но нет хуже горя, когда казнишь сам себя. А как не казнить — печка-то твоя, не чья-нибудь!
 
Впрочем, винись не винись, дел свыше ворота, поневоле беду забудешь. И Сумин работал с веселым ожесточением, сутки за сутками, вполне ощущая, как к его институтским наукам прибавляется наука опыта.
 
И когда уже почувствовал, наконец, что и печи ему верны, и люди вокруг стали понятнее и ближе — на тебе! — выборы в заводской комитет комсомола, и он — замсекретаря. освобожденная должность. А через месяц — уже секретарь, ибо Толя Носов пошел на повышение, и надо же его кому-то заменять, что тут поделаешь.
 
Оно так-то так, а все же попробуй подобной махиной руководить, шесть тысяч комсомольцев, и завод тоже не какой-нибудь второстепенный, а, пожалуй, известный на всей земле.
 
Жена Петра Ивановича, Ольга Ильинична, узнав о том, предалась вполне понятной поначалу грусти:
 
— Господи. Петя! Только-только в цехе прижился и вот — новое дело! Наташка и так совсем отца позабыла. Опять ни суббот, ни воскресений, когда же для себя немножко жить станем?
 
— А вот сию минуту и станем, — пошутил муж, целуя жену, а потом и Наташку, и угощал их конфетами, прихваченными на бегу в заводском ларьке. — И, пожалуйста, без воды, товарищ инструктор.
 
Ну ладно, шутки шутками, а все же как начинать новую жизнь и с чего? Один выход: подъем в шесть утра, а кровать — а двенадцать часов ночи, только молодость и только воля могут одолеть такое напряжение. Посудите сами тысячи комсомольцев, почти семьдесят цехов, огромная ответственность за дело завода. Вместе с комсомольским секретарем коксохимпроизводства Лебедевым и членом завкома Горшковым не вылезал Сумин целыми днями из цехов.
 
А как же иначе? Соревнование молодежи, развитие ее технического творчества, сквозное комсомольское шефство — вон какая масса труда и забот! Одна реконструкция доменной печи № 1 сколько сил отняла, кто бы знал! А такая, к примеру, задача: повысить общественно-политическую активность каждого комсомольца, каждого молодого человека — легко ли? Ведь и то еще случается в нашей жизни, в комсомольской тоже: иной греметь гремит, а дождем не поливает, проще сказать — за словом дел не следует. И вот такая есть цель — каждый тащи пушинку в общую перинку, тогда оно весело, дело пойдет!
 
Еще и года не прошло, явился Петр Сумин поздно домой, подсел к жене, вздохнув для приличия.
— Что такое? – покосилась жена. — Какую еще новость придумал ты мне? Нет на тебя угомона!
 
— Я? Ничего не придумал. Да вот, видишь ли, меня первым секретарем райкома избрали. Очень хороший райком. Наш. Металлургический. А так больше никаких новостей. И давай спать, Олечка. Мне завтра рано на новую службу спешить.
 
И снова были дни и ночи забот, дни и ночи безостановочного дела громадной ответственности, встреч, споров, убеждений, одним словом, великолепной — не запылишься! — жизни для всех и для себя тоже.
 
Поезд вез Петра Ивановича Сумина вместе с товарищами в Москву на съезд комсомола. Провожая, я спросил его:
— Какая у тебя, Петр, главная задача? Он подумал самую малость, отозвался убежденно:
— Я вот, знаете ли, часто целину вспоминаю. Отменная штука — целина. И еще думаю, что работа с людьми — это тоже целина, вечная целина, ибо один человек не похож на другого, и надо всю жизнь поднимать пласты человеческих душ, чтобы они плодоносили щедрым зерном и для самого человека, и для общества. Вот об этом я все чаще и чаще думаю, куда бы ни послала меня жизнь делать свою — какая она еще будет? — работу.
 
М. Гроссман, 1975 г.
Категория: Публикации | Добавил: кузнец (04.03.2010)
Просмотров: 292 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: